Кононов Иван, Ростов-на-Дону, Предтеча.
Слово об авторе Юрия Беликова

УШЁЛ В СВОЙ НАРОД

Они обязаны друг другу. Иван – Ростову-на-Дону, а Ростов-на-Дону – Ивану. Иван – пуповиной малой родины: «И носил мой край меня в подоле, / Чтобы пел потом я про него». А Ростов-на-Дону – песней или, как нынче гутарят, – хитом «Левый берег Дона». Тот самый случай, когда подтверждается лермонтовское: «Есть речи – значенье / Темно иль ничтожно, / Но им без волненья / Внимать невозможно».

Что такое «Левый берег Дона»? «Чайки, пляжи, плёсы у затона…» По мне – так безделица. Но такая, что прав Михаил Шуфутинский: ей могут подпевать хоть в Ростове-на-Дону, хоть на Кипре, хоть в Актюбинске. Я тоже ловлю себя на мысли, что иногда в голове моей вертится этот незатейливый мотивчик. И, стало быть, в том, что «Левый берег Дона» вот уже 30 лет (круглая, однако, дата!) не стихает в России и за её пределами, есть заслуга его первоотца – ростовчанина Ивана Кононова.

Что касается ростовчан, то, поелику существуют Одесса-мама и Ростов-папа (кстати, Иван снялся в фильме с одноимённым названием), наряду с одесской ветвью в нашей литературе (Бабель, Олеша, Катаев, Багрицкий), думаю, давно благоухает соцветьями и ростовская. Возьмём только тех, кого я знал лично или знаю. Петра Вегина (в этом году ему исполнилось бы 80), Аршака Тер-Маркарьяна (коему уже за 80, дай Бог ему здоровья!) и – автора «Левбердона». «Я шарф твой хватаю, как ящеркин хвост…» Это Вегин. «Чешуя на карасях, / Словно двор монетный!» Это Тер-Маркарьян. «И с треском дерево-княгиня / Расхлопнет веер из ворон». Это Кононов. Чуете родственное?.. Не оттого ли, что у всех троих – один Ростов-папа?

Но Иван, чьи родичи-ростовчане перебрались когда-то вместе с сыном в Подмосковье, начал, вослед Блоку, исходить сполохами «длинной фанатической мысли», изобличающей большого поэта. Понятное дело, длина «фанатических мыслей» может быть разная. В случае с Кононовым, – это мысль о русском народе. Подобно перекати-полю шаровой молнии, она проникает из стихотворения в стихотворение. Мучает вариациями.

Перед вами публикация поэта под рубрикой «Книга в журнале». Откройте «Кровавый режим ожидания» – пожалуй, самое его каноническое (от слов «Кононов» и «канонада») и моё любимое, которое – хоть завтра в любую антологию («Мы народ свой не знаем, брат. / Потому и гадаем тут. / Слушай, как там они? / – Стоят. / А зачем хоть стоят-то? / – Ждут»), или – «На марше» («Мой народ недвижим, как пространство, которого нет…», или – «Он» («Он – знак и суть триады, триединства: / Отец, сын, дух – / Бог, человек, народ!»). Перечтите названное и тогда поймёте, насколько властно эта тема Ивана захватила, и теперь уже от него, слава Богу, не отступит.

Однажды он прислал мне в «ставку дикороссов» по электронной почте стихотворение раннего Бродского «Народ»: «Путь певца – это родиной выбранный путь, / И куда ни взгляни – можно только к народу свернуть…» Сопоставляя с кононовским циклом о народе эти лучшие, на мой взгляд, стихи нобелевского лауреата, чей «путь певца», увы, не совпал с «выбранным путём родины», выскажу, сославшись на Достоевского, предположение, что так же, как «мы все вышли из гоголевской шинели», народ Ивана Кононова вышел из этого стихотворения Иосифа Бродского. Значит, Иван свернул к своему народу, а не Иосиф, что только «припадал к народу»?

«Ставку дикороссов» я упомянул не ради красного словца. На заре нулевых начав сплачивать «поэтов края бытия», многие из которых предпочитали оставаться катакомбными и неизвестными, я получил от весьма известного в мире авторской песни и почитаемого в телевизионном эфире человека – создателя памятных народу передач «12 этаж», «Будка гласности» и «Акуна матата» послание с коленопреклоненным, на смешении языка краснокожих и партноменклатурной фени эпохи Иосифа Виссарионовича, улыбчивым обращением: «Достопочтимейший вождь дикороссов!»

Далее разворачивалась челобитная о том, что он, пиит по имени Иван (при этом – никаких телевизионных и «левбердонских» регалий), хотел бы притулиться к обнаруженному им поэтическому племени, ощутив в нём нечто родственное. Заметьте: к тому времени у Кононова – с разрывом примерно в десятилетие – увидели свет две книги: «Конец века» – с предисловием Эрнста Неизвестного и «Смыслы» – с напутствием Юрия Арабова. Но, да простится мне каламбур, Ивана – всею его заштрихованной иными кононовскими ипостасями, подспудной сутью поэта – тянуло к неизвестным во всех смыслах этого слова! Проще говоря, – к народу.

И он ушёл в народ. Где спрос особый – как в его стихотворении «Самоюбилейное»: «А был ли мальчик / Все эти шесть десятков лет?» А дальше – с казачьим клинком к горлу: «И был ли левый берег Дона / Им так старательно воспет?» Что тут скажешь? Здесь возможна лишь тайна исповеди: «И на вопрос:
«А был ли мальчик?» / Отвечу: «Только он и был».

 

Юрий Беликов
г. Пермь

 

ОН

 

И всё-таки он жив, хоть предан и распят,

И пригвождён к стране, к истории, к распаду,

Влачащими его веков тринадцать кряду,

Запятнанными им от головы до пят.

Он брошен, выжат, смят и куплен задарма,

И высечен собой плетьми, а не в граните,

Используйте его, презрейте, изгоните,

Ведь он – навоз, дерьмо, подножные корма,

Пристанище греха, чудовище, урод,

Обмен своих веществ сводящий к вечным мукам,

Не годный ни к любви, ни к вере, ни к наукам,

Живущий вопреки, назло, наоборот.

И всё-таки он жив, хоть бей его, хоть режь,

До дна хлебнув вина, вины, упреков, горя,

Он вдруг зашевелит губами, небу вторя,

И просверлит, пробьёт в небесном склепе брешь.

И сам себе – слуга и царь, и божество,

Отец и мать, и сын, и баловень Господень,

Он станет лишь ему подобен и угоден,

Тому, кто создавал неверного его.

Кто он? Каприз? Словесный оборот?

Плод космоса? Услада материнства?

Он – знак и суть триады, триединства:

Отец, сын, дух –

Бог, человек, народ!

 

 

НА МАРШЕ

 

Мой народ недвижим, как пространство, которого нет,

он – вне времени, в гневе – он страшен,

Он настолько велик, что почти невесом, но – дремуч,

несусветен, запутан, запуган и шагом тяжёл.

Мимо звёзд и планет, пирамид, мавзолеев, заводов,

воюющих капищ, расхристанных башен и пашен

Он к бессмертию шёл.

 

Мы друг другу (одни, что идут по брусчатке,

другие – с трибун) всей душой, пустотой, наготой

и накопленной болью помашем.

На позор, на Голгофу, на пьянку-гулянку, на славу,

на гибель, в атаку, на вражий безжалостный дот

Мой народ – бесконечным, бессмертным, беспечным,

бесстрашным, безропотным маршем

Величаво идёт.

 

И одни – прямо с боя, из пекла, руин, а другие –

с диванов, экранов, разборок, распилов,

покинув крутые насесты,

Тащат скопом священный огонь становления рода,

победы, греха, достижений и смыслов,

свершившихся там, впереди.

Мой народ, ты – герой, ты – вредитель, воитель,

святоша, растлитель, вершитель,

ты – братья и сёстры,

Снова небом иди!

 

 

НАДЕЖДА

 

Как много гадости под днищем,

И наверху – невпроворот.

Но никогда не будет нищим

Мой обездоленный народ.

Ни разъезжая на оленях,

Ни забивая порося,

Ни милостыню на коленях

И летом, и зимой прося.

Не потому, что будет в сводках

Сплошной успех, а потому,

Что девочка в цветных колготках

Всю мелочь вытрясет ему.

 

 

* * *

 

Держало время опахало

И дуло песенки в проём,

Пока природа отдыхала

На поколении моём.

Опять страна не без урода,

Опять скользим на вираже.

Когда ж ты, матушка-природа,

Наотдыхаешься уже!

 

 

* * *

 

Спросите нас. Мы помним ту

Страну, дырявую, как сито,

Всегда живущую не сыто,

Просеявшую пустоту.

Вы, в ней растущие сейчас,

Распределённые по сотам,

Идя к зияющим высотам,

Спросите с нас, простите нас.

Иначе, кроя всех подряд,

Пустые подхватив котомки,

Ни нас, безродные потомки,

Ни вас – не спросят, не простят.

 

 

КРОВАВЫЙ РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ

С. Белковскому

 

Мы народ свой не знаем, брат.

Потому и гадаем тут.

Слушай, как там они?

– Стоят.

А зачем хоть стоят-то?

– Ждут.

Вот уж сколько веков подряд –

Пьянство, блуд да тяжёлый труд.

Ну, а после чего?

– Стоят.

А чего хоть хотят-то?

– Ждут.

Нет, пойду, всё же выйду к ним,

Поболтаю о том о сём.

Чем вы заняты тут?

– Стоим.

Это ясно. А с целью?

– Ждём.

А зачем хоть? Вопрос простой.

– Так ведь все же стоят и ждут.

Я могу вам помочь?

– Постой.

И чего мы дождёмся?

– Чуд.

 

 

ВСАДНИК БЕЗ ГОЛОВЫ

 

Запру все страсти на замок,

Плечом свой норов подопру.

Я от твоих объятий взмок!

Куда ты прёшь, Отчизна? Тпррру!!!

Но вновь пускаешься в галоп

Через колдобины и рвы.

Что ни герой, то остолоп,

Что ни канава, то окоп,

Что по лбу всаднику, что в лоб,

Ведь он давно без головы.

 

 

* * *

 

То тут, то там, то те, то эти,

То этак сделают, то так.

Наврут, опошлят всё на свете

Не за понюх, так за пятак.

Сперва распнут, потом икону

Повесят пыльную, потом,

Благополучно скинув ону,

Всплакнут об этом и о том.

Так и живём. Не жнём, не пашем,

Жуём ногами чернозём,

И жить не нашим и не вашим

Не так, не этак не даём,

Того, сего приняв некстати,

Послав куда подальше всё,

И получая в результате

Ни там, ни сям, ни то, ни сё.

 

 

НЕ МОЙ МОНОЛОГ

 

А я ещё до Полозковой

В своей тусовке подростковой

Читал под музыку стихи,

Ещё, представьте, до Орлуши

Под рифму хреном бил баклуши,

И результаты неплохи.

 

Ещё был строй великолепен,

Ещё Пелевин и Прилепин

Не сотрясли концы начал,

Ещё власть рифмой не истыкав,

Ходил-бродил безвинный Быков,

А на меня комсорг стучал.

 

Да, были дух и Бог в опале,

Но окаянными вдруг стали

Те покаянные все дни.

Явились люди, их немало,

И что во мне куда пропало,

Когда запели все они?

 

Без головы из-под дивана,

Как Иоанн из Иордана,

Я вышел в космос и затих.

Как говорится, делать неча.

Ну что ж, я снова тех предтеча,

Кто будет завтра, после них…

 

 

* * *

 

И вновь под утро звон престольный

В Кривоколенном бьёт набат;

И колокол над колокольней –

«Как я взбешён, как я горбат!» –

 

Устами нервными, нагими

Пьёт воздух, небом изнурён,

И с треском дерево-княгиня

Расхлопнет веер из ворон.

 

 

* * *

 

Чьи бы ни грудились страны

В горной прибрежной пыли,

Крымско-татарские ханы

Гордо свой облик блюли.

Ты расскажи мне, татарка,

Кем вам в правители дан

Так остужающий жарко

Бахчисарайский фонтан?

Это ль не воля Аллаха

В горести явлена всем,

Чтобы вернулся из праха,

Изгнанный ханский гарем?

В нём – не наложниц шальвары

И не услады утех,

В нём – подрастают татары,

Дети правителей тех.

Ханов коварные планы

Грозно идут напролом,

Это – фонтаны, фонтаны

Правят за каждым углом.

Это – династии слышат

Крик муэдзина в тиши,

А на коврах у них вышит

Их же орнамент души.

Я же, проснувшись от крика

В месиве ханском один,

Вижу, как, вскинувшись дико,

В клетке клокочет павлин.

 

 

ПРОВИДЕНИЕ

 

Прошелестят неумолимо

За годом год, за веком век,

И к берегам пустынным Крыма

Прибьёт потрепанный ковчег,

И выйдут звери, дружно воя,

С недоумением в очах,

И вынесут останки Ноя

Две обезьяны на плечах…

 

 

* * *

 

Боже, в трудную минуту

Душу как спасти?

Дай мне исповедь кому-то

Вслух произнести!

Только тихо и печально

Господи рече:

«Спит твоя исповедальня

На твоём плече…»

 

 

* * *

 

Под этим деревом горячим

Мы под ресницы зной запрячем,

Он будет нас томить и жечь,

И вдруг, в истоме, в полудрёме,

Часы пробьют двенадцать в доме,

Замрёт душа, прервётся речь.

 

Мы, взявшись за руки, по кругу

Пойдём, доверившись друг другу,

Верша, как стрелки, оборот,

По грудь в зелёном, жёлтом, синем,

Но так же, как они, покинем

Друг друга, только час пробьёт.

 

Беги, вдыхай озон тягучий,

Себя своей свободой мучай,

Моя ладонь, как циферблат,

Уловит твой «так-так» у сердца,

И нам захочется усесться,

Слова роняя невпопад.

 

И всё, что кончится, начнётся,

Ворона каркнет, дуб качнётся,

Родятся тучи и умрут.

И станет ясно нам обоим,

Что жизнь – часы с тяжёлым боем

И с лёгким цокотом минут.

 

 

* * *

 

Вылупившись, зрея, оперяясь,

Я вставал, как ангел, на крыло,

Но, моими строчками пиарясь,

На мои молитвы опираясь,

Небо меня в долю не брало.

 

Потому и не было дотоле

Доли той у дола моего;

Много было брани, бойни, боли,

И носил мой край меня в подоле,

Чтобы пел потом я про него.

 

 

* * *

 

Молясь о папе и о маме,

Я знал, что лишний на пиру.

Ко мне не в храме, а в хамаме

Явился ангел на пару.

И потому, что был не с теми,

Которые и тут грешат,

Он, сжалясь, вылил мне на темя

Холодной святости ушат.

Спасибо, Господи, за скверну,

Болезни, бедность, беспредел,

За то, что медленно, но верно

Ты создал всё, что я хотел.

Вокруг меня любая малость

Полна тоски и красоты.

И лишь одно теперь осталось:

Создать всё то, что хочешь ты…

 

 

* * *

 

Это дадено было мне.

Мамой, папой и Богом дадено:

Гул в извилинах, свет в окне,

Блики прошлых стихов на стене,

Букв шаткая перекладина,

Строчки-перлы лежат на дне,

Полумесяца в небе ссадина…

 

 

САМОЮБИЛЕЙНОЕ

 

А ну-ка, подержи бокальчик,

Открою шкаф. А в нём – скелет,

Секрет один: «А был ли мальчик

Все эти шесть десятков лет?»

 

Стоял ли он во время оно

На страже Слова или нет?

И был ли левый берег Дона

Им так старательно воспет?

 

То место, ставшее нетленкой,

Кого ещё переживёт?

Вот я со складкой под коленкой

На подоконнике. Мне – год.

 

Была на свалку жизнь похожа,

Мне не хватало ремесла,

Моя шагреневая рожа

Не уменьшалась, а росла.

 

И вот уже другие складки

На разных уровнях висят,

И в организме – неполадки,

Мне столько же, но – шестьдесят.

 

Я Слово говорю всё реже,

Бывает так же шаг нетвёрд,

И Бог – всё там же, сны – всё те же

И тот же грех внушает чёрт.

 

Мой сын – талантлив и запальчив,

Явлю родителям свой пыл,

И на вопрос: «А был ли мальчик?»

Отвечу: «Только он и был».

 

г. Москва

УШЁЛ В СВОЙ НАРОД

Они обязаны друг другу. Иван – Ростову-на-Дону, а Ростов-на-Дону – Ивану. Иван – пуповиной малой родины: «И носил мой край меня в подоле, / Чтобы пел потом я про него». А Ростов-на-Дону – песней или, как нынче гутарят, – хитом «Левый берег Дона». Тот самый случай, когда подтверждается лермонтовское: «Есть речи – значенье / Темно иль ничтожно, / Но им без волненья / Внимать невозможно».

Что такое «Левый берег Дона»? «Чайки, пляжи, плёсы у затона…» По мне – так безделица. Но такая, что прав Михаил Шуфутинский: ей могут подпевать хоть в Ростове-на-Дону, хоть на Кипре, хоть в Актюбинске. Я тоже ловлю себя на мысли, что иногда в голове моей вертится этот незатейливый мотивчик. И, стало быть, в том, что «Левый берег Дона» вот уже 30 лет (круглая, однако, дата!) не стихает в России и за её пределами, есть заслуга его первоотца – ростовчанина Ивана Кононова.

Что касается ростовчан, то, поелику существуют Одесса-мама и Ростов-папа (кстати, Иван снялся в фильме с одноимённым названием), наряду с одесской ветвью в нашей литературе (Бабель, Олеша, Катаев, Багрицкий), думаю, давно благоухает соцветьями и ростовская. Возьмём только тех, кого я знал лично или знаю. Петра Вегина (в этом году ему исполнилось бы 80), Аршака Тер-Маркарьяна (коему уже за 80, дай Бог ему здоровья!) и – автора «Левбердона». «Я шарф твой хватаю, как ящеркин хвост…» Это Вегин. «Чешуя на карасях, / Словно двор монетный!» Это Тер-Маркарьян. «И с треском дерево-княгиня / Расхлопнет веер из ворон». Это Кононов. Чуете родственное?.. Не оттого ли, что у всех троих – один Ростов-папа?

Но Иван, чьи родичи-ростовчане перебрались когда-то вместе с сыном в Подмосковье, начал, вослед Блоку, исходить сполохами «длинной фанатической мысли», изобличающей большого поэта. Понятное дело, длина «фанатических мыслей» может быть разная. В случае с Кононовым, – это мысль о русском народе. Подобно перекати-полю шаровой молнии, она проникает из стихотворения в стихотворение. Мучает вариациями.

Перед вами публикация поэта под рубрикой «Книга в журнале». Откройте «Кровавый режим ожидания» – пожалуй, самое его каноническое (от слов «Кононов» и «канонада») и моё любимое, которое – хоть завтра в любую антологию («Мы народ свой не знаем, брат. / Потому и гадаем тут. / Слушай, как там они? / – Стоят. / А зачем хоть стоят-то? / – Ждут»), или – «На марше» («Мой народ недвижим, как пространство, которого нет…», или – «Он» («Он – знак и суть триады, триединства: / Отец, сын, дух – / Бог, человек, народ!»). Перечтите названное и тогда поймёте, насколько властно эта тема Ивана захватила, и теперь уже от него, слава Богу, не отступит.

Однажды он прислал мне в «ставку дикороссов» по электронной почте стихотворение раннего Бродского «Народ»: «Путь певца – это родиной выбранный путь, / И куда ни взгляни – можно только к народу свернуть…» Сопоставляя с кононовским циклом о народе эти лучшие, на мой взгляд, стихи нобелевского лауреата, чей «путь певца», увы, не совпал с «выбранным путём родины», выскажу, сославшись на Достоевского, предположение, что так же, как «мы все вышли из гоголевской шинели», народ Ивана Кононова вышел из этого стихотворения Иосифа Бродского. Значит, Иван свернул к своему народу, а не Иосиф, что только «припадал к народу»?

«Ставку дикороссов» я упомянул не ради красного словца. На заре нулевых начав сплачивать «поэтов края бытия», многие из которых предпочитали оставаться катакомбными и неизвестными, я получил от весьма известного в мире авторской песни и почитаемого в телевизионном эфире человека – создателя памятных народу передач «12 этаж», «Будка гласности» и «Акуна матата» послание с коленопреклоненным, на смешении языка краснокожих и партноменклатурной фени эпохи Иосифа Виссарионовича, улыбчивым обращением: «Достопочтимейший вождь дикороссов!»

Далее разворачивалась челобитная о том, что он, пиит по имени Иван (при этом – никаких телевизионных и «левбердонских» регалий), хотел бы притулиться к обнаруженному им поэтическому племени, ощутив в нём нечто родственное. Заметьте: к тому времени у Кононова – с разрывом примерно в десятилетие – увидели свет две книги: «Конец века» – с предисловием Эрнста Неизвестного и «Смыслы» – с напутствием Юрия Арабова. Но, да простится мне каламбур, Ивана – всею его заштрихованной иными кононовскими ипостасями, подспудной сутью поэта – тянуло к неизвестным во всех смыслах этого слова! Проще говоря, – к народу.

И он ушёл в народ. Где спрос особый – как в его стихотворении «Самоюбилейное»: «А был ли мальчик / Все эти шесть десятков лет?» А дальше – с казачьим клинком к горлу: «И был ли левый берег Дона / Им так старательно воспет?» Что тут скажешь? Здесь возможна лишь тайна исповеди: «И на вопрос:
«А был ли мальчик?» / Отвечу: «Только он и был».

 

Юрий Беликов
г. Пермь

 

ОН

 

И всё-таки он жив, хоть предан и распят,

И пригвождён к стране, к истории, к распаду,

Влачащими его веков тринадцать кряду,

Запятнанными им от головы до пят.

Он брошен, выжат, смят и куплен задарма,

И высечен собой плетьми, а не в граните,

Используйте его, презрейте, изгоните,

Ведь он – навоз, дерьмо, подножные корма,

Пристанище греха, чудовище, урод,

Обмен своих веществ сводящий к вечным мукам,

Не годный ни к любви, ни к вере, ни к наукам,

Живущий вопреки, назло, наоборот.

И всё-таки он жив, хоть бей его, хоть режь,

До дна хлебнув вина, вины, упреков, горя,

Он вдруг зашевелит губами, небу вторя,

И просверлит, пробьёт в небесном склепе брешь.

И сам себе – слуга и царь, и божество,

Отец и мать, и сын, и баловень Господень,

Он станет лишь ему подобен и угоден,

Тому, кто создавал неверного его.

Кто он? Каприз? Словесный оборот?

Плод космоса? Услада материнства?

Он – знак и суть триады, триединства:

Отец, сын, дух –

Бог, человек, народ!

 

 

НА МАРШЕ

 

Мой народ недвижим, как пространство, которого нет,

он – вне времени, в гневе – он страшен,

Он настолько велик, что почти невесом, но – дремуч,

несусветен, запутан, запуган и шагом тяжёл.

Мимо звёзд и планет, пирамид, мавзолеев, заводов,

воюющих капищ, расхристанных башен и пашен

Он к бессмертию шёл.

 

Мы друг другу (одни, что идут по брусчатке,

другие – с трибун) всей душой, пустотой, наготой

и накопленной болью помашем.

На позор, на Голгофу, на пьянку-гулянку, на славу,

на гибель, в атаку, на вражий безжалостный дот

Мой народ – бесконечным, бессмертным, беспечным,

бесстрашным, безропотным маршем

Величаво идёт.

 

И одни – прямо с боя, из пекла, руин, а другие –

с диванов, экранов, разборок, распилов,

покинув крутые насесты,

Тащат скопом священный огонь становления рода,

победы, греха, достижений и смыслов,

свершившихся там, впереди.

Мой народ, ты – герой, ты – вредитель, воитель,

святоша, растлитель, вершитель,

ты – братья и сёстры,

Снова небом иди!

 

 

НАДЕЖДА

 

Как много гадости под днищем,

И наверху – невпроворот.

Но никогда не будет нищим

Мой обездоленный народ.

Ни разъезжая на оленях,

Ни забивая порося,

Ни милостыню на коленях

И летом, и зимой прося.

Не потому, что будет в сводках

Сплошной успех, а потому,

Что девочка в цветных колготках

Всю мелочь вытрясет ему.

 

 

* * *

 

Держало время опахало

И дуло песенки в проём,

Пока природа отдыхала

На поколении моём.

Опять страна не без урода,

Опять скользим на вираже.

Когда ж ты, матушка-природа,

Наотдыхаешься уже!

 

 

* * *

 

Спросите нас. Мы помним ту

Страну, дырявую, как сито,

Всегда живущую не сыто,

Просеявшую пустоту.

Вы, в ней растущие сейчас,

Распределённые по сотам,

Идя к зияющим высотам,

Спросите с нас, простите нас.

Иначе, кроя всех подряд,

Пустые подхватив котомки,

Ни нас, безродные потомки,

Ни вас – не спросят, не простят.

 

 

КРОВАВЫЙ РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ

С. Белковскому

 

Мы народ свой не знаем, брат.

Потому и гадаем тут.

Слушай, как там они?

– Стоят.

А зачем хоть стоят-то?

– Ждут.

Вот уж сколько веков подряд –

Пьянство, блуд да тяжёлый труд.

Ну, а после чего?

– Стоят.

А чего хоть хотят-то?

– Ждут.

Нет, пойду, всё же выйду к ним,

Поболтаю о том о сём.

Чем вы заняты тут?

– Стоим.

Это ясно. А с целью?

– Ждём.

А зачем хоть? Вопрос простой.

– Так ведь все же стоят и ждут.

Я могу вам помочь?

– Постой.

И чего мы дождёмся?

– Чуд.

 

 

ВСАДНИК БЕЗ ГОЛОВЫ

 

Запру все страсти на замок,

Плечом свой норов подопру.

Я от твоих объятий взмок!

Куда ты прёшь, Отчизна? Тпррру!!!

Но вновь пускаешься в галоп

Через колдобины и рвы.

Что ни герой, то остолоп,

Что ни канава, то окоп,

Что по лбу всаднику, что в лоб,

Ведь он давно без головы.

 

 

* * *

 

То тут, то там, то те, то эти,

То этак сделают, то так.

Наврут, опошлят всё на свете

Не за понюх, так за пятак.

Сперва распнут, потом икону

Повесят пыльную, потом,

Благополучно скинув ону,

Всплакнут об этом и о том.

Так и живём. Не жнём, не пашем,

Жуём ногами чернозём,

И жить не нашим и не вашим

Не так, не этак не даём,

Того, сего приняв некстати,

Послав куда подальше всё,

И получая в результате

Ни там, ни сям, ни то, ни сё.

 

 

НЕ МОЙ МОНОЛОГ

 

А я ещё до Полозковой

В своей тусовке подростковой

Читал под музыку стихи,

Ещё, представьте, до Орлуши

Под рифму хреном бил баклуши,

И результаты неплохи.

 

Ещё был строй великолепен,

Ещё Пелевин и Прилепин

Не сотрясли концы начал,

Ещё власть рифмой не истыкав,

Ходил-бродил безвинный Быков,

А на меня комсорг стучал.

 

Да, были дух и Бог в опале,

Но окаянными вдруг стали

Те покаянные все дни.

Явились люди, их немало,

И что во мне куда пропало,

Когда запели все они?

 

Без головы из-под дивана,

Как Иоанн из Иордана,

Я вышел в космос и затих.

Как говорится, делать неча.

Ну что ж, я снова тех предтеча,

Кто будет завтра, после них…

 

 

* * *

 

И вновь под утро звон престольный

В Кривоколенном бьёт набат;

И колокол над колокольней –

«Как я взбешён, как я горбат!» –

 

Устами нервными, нагими

Пьёт воздух, небом изнурён,

И с треском дерево-княгиня

Расхлопнет веер из ворон.

 

 

* * *

 

Чьи бы ни грудились страны

В горной прибрежной пыли,

Крымско-татарские ханы

Гордо свой облик блюли.

Ты расскажи мне, татарка,

Кем вам в правители дан

Так остужающий жарко

Бахчисарайский фонтан?

Это ль не воля Аллаха

В горести явлена всем,

Чтобы вернулся из праха,

Изгнанный ханский гарем?

В нём – не наложниц шальвары

И не услады утех,

В нём – подрастают татары,

Дети правителей тех.

Ханов коварные планы

Грозно идут напролом,

Это – фонтаны, фонтаны

Правят за каждым углом.

Это – династии слышат

Крик муэдзина в тиши,

А на коврах у них вышит

Их же орнамент души.

Я же, проснувшись от крика

В месиве ханском один,

Вижу, как, вскинувшись дико,

В клетке клокочет павлин.

 

 

ПРОВИДЕНИЕ

 

Прошелестят неумолимо

За годом год, за веком век,

И к берегам пустынным Крыма

Прибьёт потрепанный ковчег,

И выйдут звери, дружно воя,

С недоумением в очах,

И вынесут останки Ноя

Две обезьяны на плечах…

 

 

* * *

 

Боже, в трудную минуту

Душу как спасти?

Дай мне исповедь кому-то

Вслух произнести!

Только тихо и печально

Господи рече:

«Спит твоя исповедальня

На твоём плече…»

 

 

* * *

 

Под этим деревом горячим

Мы под ресницы зной запрячем,

Он будет нас томить и жечь,

И вдруг, в истоме, в полудрёме,

Часы пробьют двенадцать в доме,

Замрёт душа, прервётся речь.

 

Мы, взявшись за руки, по кругу

Пойдём, доверившись друг другу,

Верша, как стрелки, оборот,

По грудь в зелёном, жёлтом, синем,

Но так же, как они, покинем

Друг друга, только час пробьёт.

 

Беги, вдыхай озон тягучий,

Себя своей свободой мучай,

Моя ладонь, как циферблат,

Уловит твой «так-так» у сердца,

И нам захочется усесться,

Слова роняя невпопад.

 

И всё, что кончится, начнётся,

Ворона каркнет, дуб качнётся,

Родятся тучи и умрут.

И станет ясно нам обоим,

Что жизнь – часы с тяжёлым боем

И с лёгким цокотом минут.

 

 

* * *

 

Вылупившись, зрея, оперяясь,

Я вставал, как ангел, на крыло,

Но, моими строчками пиарясь,

На мои молитвы опираясь,

Небо меня в долю не брало.

 

Потому и не было дотоле

Доли той у дола моего;

Много было брани, бойни, боли,

И носил мой край меня в подоле,

Чтобы пел потом я про него.

 

 

* * *

 

Молясь о папе и о маме,

Я знал, что лишний на пиру.

Ко мне не в храме, а в хамаме

Явился ангел на пару.

И потому, что был не с теми,

Которые и тут грешат,

Он, сжалясь, вылил мне на темя

Холодной святости ушат.

Спасибо, Господи, за скверну,

Болезни, бедность, беспредел,

За то, что медленно, но верно

Ты создал всё, что я хотел.

Вокруг меня любая малость

Полна тоски и красоты.

И лишь одно теперь осталось:

Создать всё то, что хочешь ты…

 

 

* * *

 

Это дадено было мне.

Мамой, папой и Богом дадено:

Гул в извилинах, свет в окне,

Блики прошлых стихов на стене,

Букв шаткая перекладина,

Строчки-перлы лежат на дне,

Полумесяца в небе ссадина…

 

 

САМОЮБИЛЕЙНОЕ

 

А ну-ка, подержи бокальчик,

Открою шкаф. А в нём – скелет,

Секрет один: «А был ли мальчик

Все эти шесть десятков лет?»

 

Стоял ли он во время оно

На страже Слова или нет?

И был ли левый берег Дона

Им так старательно воспет?

 

То место, ставшее нетленкой,

Кого ещё переживёт?

Вот я со складкой под коленкой

На подоконнике. Мне – год.

 

Была на свалку жизнь похожа,

Мне не хватало ремесла,

Моя шагреневая рожа

Не уменьшалась, а росла.

 

И вот уже другие складки

На разных уровнях висят,

И в организме – неполадки,

Мне столько же, но – шестьдесят.

 

Я Слово говорю всё реже,

Бывает так же шаг нетвёрд,

И Бог – всё там же, сны – всё те же

И тот же грех внушает чёрт.

 

Мой сын – талантлив и запальчив,

Явлю родителям свой пыл,

И на вопрос: «А был ли мальчик?»

Отвечу: «Только он и был».

 

г. Москва

Понравилось? Поделитесь!